О ПОРТРЕТНОЙ ФОТОГРАФИИ и САМОВОСПРИЯТИИ ЛЮДЕЙ

Слева-направо/сверху-вниз: Sandra Dako, Andrew Cunningham, Анна Татаева, Meron Mamo, Chinedum, Катя Назарова, Tommaso Sacconi, Vanessa Villegas

Ой, Мама Вера! Так хочется быть красивой!
Я б тогда за всех обманутых девчат отомстила. Вот иду я, красивая,
по улице, а все встречные ребята так и столбенеют,
а которые послабее – так и падают, падают, падают
и сами собой в штабеля укладываются!

Х/ф «Девчата» 

Однажды я работала с девушкой, которая ребенком пережила ужас военного положения на территории бывшей Югославии, и воспоминания о том страшном времени, казалось, навсегда сделали ее глаза необыкновенно грустными. Задорный смех, оживлявший ее красивое, но строгое лицо, лишь ненадолго смягчал оттенок этой печали. Как-то говоря со мной отстраненно, на тему, несвязанную с фотографией, эта девушка заметила: «Войны нашего прошлого оставляют неизгладимый след на наших лицах…» 

Это было действительно так. Я замечала, что видимый возраст проявляется не столько в морщинах, сколько в своеобразном выражении глаз, будто бы уставших, тускнеющих, или словно, выцветающих со временем. Не естественное старение кожи, а жизненный опыт безошибочно выдает наш возраст. Эту закономерность легко обнаружить, сравнивая фотографии разных лет известных моделей – женщин, которые воспринимаются вечно молодыми и прекрасными. Ту же особенность я находила в портретах актрис. Даже скрупулезно отретушированное лицо отличалось от своего «юного оригинала» десятилетней давности изменившимся выражением глаз, тонкой, еле уловимой, переменой мимики – с такими признаками времени не под силу справиться ни самому новейшему графическому редактору, ни искусному ретушеру – взгляд скажет о человеке все, против его воли. 

Фотосессия с девушкой из Боснии была творческой дружеской съемкой, но моя знакомая, точно не доверяя, так сильно волновалась о результате, что вопреки всем моим заверениям, практически заставила меня показать несколько изображений с экрана камеры, чтобы развеять свои сомнения. В гробовом молчании она разглядывала маленькие картиночки, а потом разочарованно вздохнула и, стараясь изо всех сил сохранить такт, сказала, что моя работа как фотографа прекрасна, но самой себе она на этих фотографиях не нравится. «Почему?» - спросила я, чувствуя и досаду, и раздражение, все повторяя про себе ее слова, точно пережевывая их, пытаясь понять, что же остается от «хорошей» фотографии, если суть ее, то есть сам портретируемый, себя на ней не воспринимает. «У меня грустные глаза…» - пояснила девушка. И вдруг я поняла, что для нее нашу съемку стала созданием жизнерадостных и симпатичных карточек на память, для дальнейшего использования в социальных сетях, в то время, как я была увлечена созданием портретов, пытаясь увидеть и запечатлеть душу человека, находящегося передо мной. И если душа – внутренняя сущность – выражалась в драматическом напряжении и боли – я не могла, не имела морального права перед самой собой, менять внутренний мир человека в угоду декоративности и легкости восприятия – вовсе не этим взволновала меня когда-то фотография. Примечательно было и то, что эта девушка регулярно делала автопортреты для Инстаграма, так называемые «selfie». Говоря субъективно, она действительно старалась выглядеть на них счастливой, именно так воспринимали ее и подписчики страницы, но я все равно не могла отделаться от ощущения, что глаза моей знакомой были полны грусти вопреки очарованию и нежности ее улыбки. Когда я деликатно спросила ее про эти фото, она ответила, что «селфи» ей нравятся, потому что она точно знает, когда выглядит лучше, и наедине с собой может расслабиться. В этот момент обнаружил себя еще один интересный аспект, объяснивший мне, почему незатейливые автопортреты радовали мою знакомую больше, чем эмоциональные черно-белые портреты, сделанные мной. Селфи – это результат видимый всем, производимый, чтобы быть выставленным на показ, но часто создаваемый в тихом уединении, когда человек сосредоточен, и скрыт от пытливых и, возможно, осуждающих глаз посторонних. Как-то раз в Лондоне я зашла в прекрасный книжный магазин, расположенный в музее современного искусства. На полках можно было найти редкие книги о живописи, фотографии и других жанрах искусства. И вдруг я случайно наткнулась на толстую, тяжелую книгу в серебристой обложке, в которой, как в кривом мутном зеркале, можно было увидеть свое отражение. Рельефный шрифт названия проступал на глянцевой поверхности: «Selfie: How We Became So Self-Obsessed and What’s It Doing To Us» («Селфи: Почему мы так зациклены на себе и что это делает с нами» *Примерный перевод). Название говорило само за себя. Я внимательно пролистала книгу, погоревала, что не смогу привезти ее домой из поездки из-за чрезмерного веса, но решила позже непременно купить эту книгу в электронном виде. А тем временем, разговаривая иногда с разными людьми о том, почему они делают селфи, я получала один и тот же ответ: «Я знаю, как мне нравится себя видеть!» Одержимость этим знанием охватила людей, и невинная потребность во внимании привела к тому, что селфи сейчас не делают только ленивые или слепые. В какой-то несчастливый момент моя лента подписки Инстаграма в считанные дни превратилась в парад уродливых изображений друзей и коллег. И однажды вместо того, чтобы вдохновляться новыми идеями, которые совершенно затерялись среди бесчисленных плодов нарциссизма, я замерла в яростном порыве злости и чуть не разбила свой телефон, потому что видеть эти цифровые помои сил моих больше не было. Я отписалась от огромного количества людей, штамповавших «самофото» с остервенением безумцев – и было совершенно неважно, кем они мне приходились. 

В основе противоречия ситуации, возникшей на съемке с моей знакомой (позже я много задумывалась об этом), лежал конфликт наших ожиданий: девушка, зная меня достаточно хорошо, тем не менее, забыла, к фотографу с какими вкусами и виденьем она пришла, а я, в свою очередь, не могла припомнить, что моя знакомая не любила самого даже слова «портрет» за его сфокусированность на внутреннем мире человека. Почему так было – иной вопрос, не связанный с темой статьи, но иногда во время разговора моя собеседница не могла вспомнить нелюбимое слово, заменяя его более простыми синонимами, тогда как для меня слово «портрет» стояло первым в списке всех возможных названий человеческого изображения. Отправляясь на съемку, я также забыла, что девять из десяти человек, обращающихся за услугами фотографов, движимы лишь одной мыслью: «Фотограф, сделай мне красиво!»

Каких только фраз я не слышала от людей, приходивших на фотосессию: «Вы сделаете меня красивой? Я хочу иметь красивые фотки!», «Укоротите мне нос, пожалуйста!», «У меня шикарное тело! Я сильный! Вы покажете это на фото?» «Хочу секс на фотографиях, сделайте, чтобы был секс!!» «Вы похудите меня немножко?», «Хочу, как тут! (тыкают пальцем в обложку журнала Vogue) - и т.д. до бесконечности. Фотографов почему-то постоянно путают с пластическими хирургами, работниками салонов красоты и психотерапевтами. И каждый раз, когда это происходит, приличия не позволяют мне задать встречный вопрос: «Вы, вообще, работы мои видели?» Парадокс заключался в том, что эти люди видели мои работы, но только через причудливую призму своего восприятия мира. Они замечали лишь внешнюю сторону портретов, которые я создавала. Они не знали, что почти всем и всегда нравились портреты других в моем исполнении, но не самих себя. Это указало мне на нечто очень важное – как в действительности мы воспринимаем себя и других, как не уверенны, неумолимы по отношению к себе. Мы видим лучшее всегда недосягаемым и далеким, принадлежащим кому угодно, но только не нам. Очень много я встречала подобных проявлений у моделей – женщин, которых, казалось бы, многие желают и которым еще больше завидуют – а прогрессия становилась геометрической. И в таком случае, недовольство человека собой уже не имеет ничего общего с мастерством фотографа как портретиста. Внутри человека происходит полная подмена понятий – образов себя реального и желаемого, или же – реальный образ заслоняется чудовищным суррогатом, образовавшимся в результате душевной травмы, полученной в отрочестве, или от неразделенной любви, или холодного окружения, неспособного к похвале и поддержке. Безусловно, и поучаствовали в этом индустрия моды, косметические компании, а также поп-культура. И я попала в ту же ловушку, в которую попадают и попадали многие мои коллеги, бессмысленно гоняясь за недостижимым: признанием от своих моделей и клиентов. Это и вправду неприятно и порой страшно слышать недовольство человека, который только что получил свои готовые фотографии, не рад им и лишь пытается спихнуть на фотографа свою ответственность за проблемы самонеудовлетворенности. Недовольство возникает и от неадекватности ожиданий. Часто люди, мучительно недовольные собой, но имеющие огромное эго, сами не знают, какими хотят видеть себя, а иногда и вовсе надеяться, что на фото вместо них появится кто-то другой, более совершенный – этот размытый образ, тем не менее, почти всегда обладает стандартным набором не менее размытых, но сильных, характеристик: «идеальный», «шикарный», «роскошный», «сногсшибательный» и т.п. Очень показателен пример моей мамы, которая несколько лет назад сильно страдала от лишнего веса. В любой туристической поездке того времени мама изводила меня просьбами сделать фото на память. Я отказывалась, как могла, потому что отлично знала ее реакцию, но ситуация все равно повторялась. Каждый раз мама грустно опускала плечи и голосом, полным упрека, спрашивала меня, почему она получилась «такой толстой». Я сочувствовала ей, но не имела ничего вразумительного, чтобы ответить – я сгорала от досады и ругала себя, на чем свет стоял, за слабость, обещая больше ни за что не поддаваться на ее уговоры. Я гадала, откуда в сознании моей мамы вдруг взялась мысль, что камера способна менять реальность кардинальным образом? Что должно было случиться в момент нажатия кнопки спуска затвора? Я не знала и она, по-видимому, тоже. И всячески я гнала от себя суровый реализм происходящего: «не стоит делать фотографии, если настолько не нравишься себе, или же необходимо принимать себя и любить какой есть». 

Еще хуже проявляли себя разногласия с частными клиентами, преимущественно женщинами – те просто не давали роздыху, обвиняя меня в своих проблемах и неспособности запечатлеть их привлекательность. Чтобы воззвать к остаткам здравого смысла, я скромно указывала им на их добровольный выбор фотографа, с работами которого они непременно, должно быть, ознакомились перед съемкой. На что они отвечали все, как один: «Почему-то остальные — красивые на ваших работах, а мы – нет…» Но изощреннее всех оказались профессиональные и, так называемые, «свободные» модели (миловидные девушки любой комплекции и возраста, которые по разным причинам не имели контрактов ни с одним модельным агентству, но считали себя «не хуже ихних»). Модели, как некая эфемерная, и потому непостижимая, категория людей, имеют слабое представление о том, как они хотели бы видеть себя, и, словно в блуждающую цель, попасть в их ожидания практически невозможно. Они найдут миллион недочетов в фотографии, которые будут иметь отношение только к их пристрастному самоощущению, уничтожая, таким образом, всякое непосредственное отношение к фотографии как результату творческого труда или произведению искусства. Тем не менее, недовольство работой большинства фотографов вырабатывает в моделях разумное, и почти заслуживающее уважения, равнодушно-философское отношение к любым сьёмкам, кроме, пожалуй, журнальных. Ознакомившись с готовыми фотографиями, убедившись в собственном ожидаемом разочаровании от них, они вежливо и сухо благодарят фотографа за проделанную работу и часто навсегда исчезают из его жизни. Но встречаются отдельные экземпляры, которые не готовы сдаться без боя или принять поражение в виде «сомнительных» фотографий. Чтобы отбить заслуженное «свое», они начинают терзать фотографа диспутами на тему обоснованности его виденья, которое всегда оказывается не в пользу модели, упрекают в недобросовестности и разбитых надеждах, пускают в ход шантаж, мотивируя требования о «глубокой» ретуши, или дополнительных «лучших, но сокрытых нечестным фотографом, изображениях», серьезной угрозой их карьере, которую точно являют собой  неудачные фотографии. Одна такая модель, в начале моего профессионального становления в Нью-Йорке, своей яростью и неадекватностью нанесла мне настоящую эмоциональную травму, последствия которой я еще долго пыталась исправить, а отголоски ее раздаются и сейчас, словно тревожное эхо. Тщательность, с которой эта особа изучила готовые фото в полном разрешении, заслуживала лучшего применения, например, для проверки точности чертежей самолетов. Почти в каждой фотографии что-то было не так: «Тут морщина на шее, там глаза, как у китайца, там точно зуба не хватает». Я слушала ее и чувствовала, что схожу с ума, потому что никак не видела того, о чем она мне говорила, значит, должно быть, что-то со мной было не так. Модель стояла насмерть, что и понятно, кому понравится видеть себя в роли беззубого китайца с морщинистой шеей. Она не давала мне ни вставить слова, ни объяснить свою позицию, а когда все-таки замолчала на несколько секунд, и я, почти заикаясь, упомянула свое виденье, в ответ она просто начала рявкать: «Да ты кто вообще такая?!!! Ты мне не рассказывай! У меня мама фотограф!!! Я знаю, как должно быть!» Ну, если уж мама – фотограф, то тут крыть мне было нечем…  Сейчас только я понимаю, как нужно было ответить ей. Коротко и ясно: «Акстись, дорогая!» Пока она искала бы значение этого слова, я успела бы занести все ее контакты в черный список и, тем самым, навсегда убрать из своего поля зрения. Именно так я и советовала бы поступать всем своим молодым коллегам, которые переживают подобный опыт, потому что маразм не понимает доводов разума. 

Если говорить серьезно, то этот случай имел эффект настоящей шоковой терапией. Не располагая еще достаточным опытом работы с моделями, ошеломленная невероятной агрессией мало знакомого, но тщеславного и явно неуверенного в себе человека, я не на шутку испугалась. Не умея соответствующе отреагировать произошедшее или постоять за себя, я подчинилась уговорам модели-самодура, выполнила ее требования, но с тех пор потеряла всякий покой при работе с другими людьми. От каждого я ожидала подвоха, упрека, недовольства мной. Я начала невероятно страшиться показывать фотографии во время съемки с экрана предпросмотра камеры и придумывала всякие ухищрения, чтобы любой ценой не делать этого. Что возможно разглядеть на этой, наверное, самой дешевой части камеры, чтобы судить об истинном качестве и художественной ценности будущего снимка? К своему сожалению, я обнаружила, что модели как будто совершенно не обладали абстрактным мышлением и не могли видеть моей задумки в сыром файле будущего снимка. Я не отличалась внутренней стойкостью и безразличием некоторых моих коллег, которые, не задумываясь, с пренебрежением относились не только к мнению моделей, но к ним самим, и потому могли грубо отвергать все несправедливые поползновения в свой адрес. Для меня же было важно, чтобы человек, с которым я работала, понимал меня и мог раздвинуть границы своего восприятия, но это оказалось очень редким качеством. Я была слишком чувствительна и ранима для портретного фотографа. Я видела каждый нюанс настроения своей модели от мысли, что съемка идет успешно, или не очень. Я хорошо знала, что эмоциональная связь, контакт с моделью заканчивался для меня там, где человек в кадре терял веру в происходящее, в меня, а, следовательно, и мотивацию к работе. Такие ситуации казались мне необратимо потерянными. Долгое время я боялась делиться подобными мыслями с кем бы то ни было, но потом услышала высказывание моего любимого фотографа Питера Линдберга по поводу разницы в процессе съемки в пленочную и цифровую эры. Он сказал, что разница эта была колоссальна и, главным образом, заключалась, в том, что появление возможности вывода цифровых фотографий в режиме реального времени на экран монитора, находящегося в студии, разрушает магию съемки, лишает фотографа доверия других членов команды и отнимает внимание от процесса создания фотографий, приковывая его к промежуточному результату, заставляет делать неверные и поспешные выводы. Я не могу выразить в достаточной степени, насколько я понимаю и всецело разделяя его позицию. 

Возникали у меня также и проблемы с другими участниками съемки, например, визажистами. Работая с цветом, они ожидают найти его неизмененным, чистым, таким, каким видят собственными глазами. Но когда настройки файла «сырого» формата усреднены в камере для регистрации большего количества информации и соответственно последующей доработки при ретуши, на экранчике представляется лишь бледное, «серенькое» изображение. На удивленные вопросы визажистов о том, куда исчезли все великолепные тонкие оттенки и тональные переходы, я старалась терпеливо отвечать, что изображение в камере – это полуфабрикат, что все цвета будут восстановлены для финального варианта фотографии позже, но коллеги лишь недоумевающе смотрели на меня, а одна из них так и сказала: «Я не представляю, что мы делаем, потому что на фотографии вовсе не то, что я вижу глазами». С этим визажистом мы работали много, потому как она необыкновенно талантлива, но совершенно не знает основ смежного поля деятельности, и каждый раз во время фотосессии я тратила непростительное количество времени, чтобы объяснить ей свои действия. А в итоге мы так и не смогли найти общий язык.

Возвращаясь непосредственно к вопросу восприятия фотографий людьми на них запечатленных, мне хочется с грустью заключить, что одной правды здесь нет и, наверное, быть не может. Не один, даже самый великий, фотограф не застрахован от посягательств на его виденье и творческий выбор, когда единственный критерий, по которому модель (портретируемый в широком смысле) судит о снимке – это ее или его «относительная красота». Как говорится – на всех не наздравствуешься! Люди приходят и уходят из наших жизней и это слишком эмоционально дорого и неоправданно пытаться подстроиться под каждого, кто питает иллюзии о своей внешности или имеет невыполнимые ожидания – это я теперь отчетливо понимаю. 

Так что же есть «красиво» и «хорошая фотография»? 

Фотография, останавливающая взгляд своей выразительностью, эмоциональной силой, глубиной? Или некое – любое, с художественной точки зрения – изображение, где человек, по одним ему известным причинам, считает себя «красивым». О чем должен заботиться фотограф, особенно, если речь идет о творческой съемке: о том ли, чтобы реализовать свое виденье и понимание мира, или же о том, чтобы на мгновение задобрить ненасытного демона тщеславия и неуверенности, который живет в каждом из нас? По обе стороны камеры мнения не будут совпадать.

Если представить, что в какой-то момент нашей жизни на пике физической формы, здоровья и счастливой эмоциональной ситуации, мы нравимся себе и хотим запомнить себя именно такими, то и снимок на паспорт может соответствовать подобным ожиданиям и считаться «хорошей фотографией». Я мало кому говорила это, потому как существует обратное мнение на счет фотографий для документов, но, когда мне было двадцать лет и я сохраняла стройность и свежесть – все мои фото на паспорт мне решительно нравились – я просто обожала их. Мне повезло застать времена старых фотоателье, где людей не слепили вспышкой «в лоб», а помещали в мягкий, обволакивающий свет, напоминали причесаться, оправиться и выпрямить спину. Если я так нравилась себе на этих фото, становились ли они хоть сколько-нибудь ценными от этого в художественном смысле, были бы они интересны кому-то, кроме меня и самого близкого окружения?.. Более того, на протяжении почти десяти лет я участвовала, начиная как раз с двадцатилетнего возраста, когда только увлеклась фотографией, в фотосессиях фотографов разного уровня мастерства и эстетических предпочтений. И лично для меня самым ужасным оказывался результат с «наиболее красивой» версией меня – тот самый, который является для многих желанным, который собирает все внимание на личных страницах в Интернете и каким можно дразнить обидчиков, незаслуженно дергавших за косички в школе, но ценность таких фото приближается к нулю. Да, они могут волновать, быть сексуально заряжены и завистницы совершенно точно станут биться в истерике при взгляде на них, но самого главного в этих изображениях нет и уже никогда не будет – меня – то есть, человека с чувствами и мыслями. И со временем, пересматривая эти блестящие шикарные фотографии, я видела на них лишь незнакомую молодую женщину, внешнее сходство с которой было вполне условным, это была даже не женщина, не человек, а кукла. Это какой-то особенный дар, подмеченный мной у многих фотографов – уметь представлять живых людей неодушевленными предметами точно в натюрморте. И все меньше профессионального уважения оставалось во мне к людям, которые сделали эти фото. Но вина была и на мне – я знала, к кому обращалась, всячески отрицая очевидное, надеясь, что кто-то, привыкший работать только так, вдруг сможет измениться. 

Если принять условные, универсальные для всей западноевропейской культуры, обозначения «красивый» и «не очень», то я могу с уверенностью сказать, что видела много божественных, удивительных фотографий с «некрасивыми» людьми, которые трогали душу и надолго запоминались, и сотни, даже тысячи, посредственных, пустых карточек «красивых» людей, слившихся в одну пластиковую, лоснящуюся, наигранно радостную массу. Меня как фотографа интересует исключительно первая категория, а второй, к сожалению, как виртуальным мусором, заполнено все обозримое пространство Интернета и даже некоторые приличные печатные издания. «Человек получился красивый – фотограф молодец!» - принять такой принцип я не могу, потому как красота самое абстрактное понятие в мире и здесь сколько людей – столько и мнений, а, во-вторых, гоняясь за призраком красоты в понятиях масс-культуры, фотограф рискует потерять самого себя как художника и творца и превратиться в обычного успешного, или не очень, ремесленника. Да, угождая каждому посетителю студию, такой фотограф будет купаться в лучах скоротечной признательности и поверхностного восхищения, но в дальней перспективе, служа, таким образом, мнению большинства, он потеряет нечто более важное и с трудом восполнимое – внутреннюю творческую целостность и аутентичность. Единственно, как стоит показывать красоту человека – это согласно собственному уникальному виденью и пониманию этой красоты. 

Задайте себе этот вопрос и обдумайте его без спешки – что же для вас настоящая красота в человеке и фотографии?


Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded